Культура

Просто слушай отрывок из книги Станислава Асеева «Светлый Путь»: история одного концлагеря

Просто слушай отрывок из книги Станислава Асеева «Светлый Путь»: история одного концлагеря

Предлагаем послушать отрывок из книги журналиста Станислава Асеева «Светлый Путь»: история одного концлагеря.

В книге автор рассказывает о своем пребывании в плену пророссийских сил в оккупированном Донецке, куда попал по сфабрикованным обвинениям «в шпионаже» в мае 2017 года и откуда был уволен 29 декабря 2019 в рамках обмена пленными.

Тюрьма, что на самом деле является концлагерем, где применяют жуткие пытки, действует в современной Украине. По тюремным забором нет никаких законов, здесь совсем другая жизнь: в унижении, страха и неуверенности, с ранами и следами ожогов на теле, с болью от переломанных костей и часто — от сломанной воли и сознания. Здесь главная задача — выжить, когда жить уже не хочется и от тебя почти ничего не зависит, сохранить здравый смысл, когда уже близок к безумию, остаться человеком в нечеловеческих условиях, где вера, прощение, ненависть и даже взгляд между палачом и жертвой приобретают другие смыслов.

Чтобы выжить в аду концлагеря, журналист Станислав Асеев написал эту книгу — откровенный, эмоциональную, глубокую, в которой вопросов больше, чем ответов, потому что жизнь людей после освобождения из плена навсегда разделилась на «до» и «после».

ПРОСТО СЛУШАЙ:

ПРОСТО ЧИТАЙ:

Как ни странно, но нужно уметь «сидеть». Это касается не столько общих правил поведения на зоне, как способности вообще выдерживать время, потому что он здесь — главный враг. Ни администрация, ни другие узники не представляют такой угрозы, как избыток свободного времени, даже самых прагматичных и найприземлениших людей заставляет задуматься о своем положении здесь. Это может показаться преувеличением, и если угроза жизни со стороны администрации заставляет мобилизоваться весь организм, то свободное время, наоборот, чаще всего приводит к депрессии и мыслей о суициде.

Это соображение хорошо демонстрирует ситуация, в которой мы оказались в подвале еще до «Изоляция». Только когда я впервые заболел в довольно теплой камере с нормальными нарами и одеялом, то осознал вдруг, что за полтора месяца подвала «конторы» не подхватил даже простуды, хотя там летом изо рта шел пар, а стены покрывали узоры плесени. Но в тот период организм находился в состоянии шока, когда после пыток, в постоянном голоде и холоде я вынужден был просто ходить по пять-6:00 по тем несчастных пяти метрах — от решетки к «шконки», чтобы хоть немного согреться и получить хоть немного тепла. Иначе говоря, экстремальная ситуация задействует те резервы организма, о которых человек мог и не догадываться.

Это справедливо и в отношении психики. Когда вы ночью стоите, как свечи, несколько часов подряд и молитесь, чтобы дверь не открылась и вас снова не начали бить, — в такие моменты просто нет времени рефлексировать. Все психические процессы — эмоциональные, познавательные и волевые — сосредоточены на каждом шуршат за пределами камеры. Как, впрочем, и тело, которое превращается в один сокращенный мышцу, готов к очередной удар сбоку. Выживание — единственная цель, важная для пленного этого момента.

Однако свободное время в помещениях с решеткой и навесными замками эти цели подтачивает. Время предстает здесь своеобразным рентгеном, на котором проступает человек: ее смыслы, цели, надежды, и преимущественно со штампом «прошло». Следует четко представить себе эту картину.

В шесть утра раздался звонок и команда «подъем». Вы встали с нар, подошли к очереди круг умывальника или туалета, потому, в час, подали в «кормушку» тарелку, в которую наложат немного еды. Пятиминутной прогулки не считаем. Фактически, это все, что произойдет с вами за день. Пространство на пять-семь метров двенадцать людей, те же лица, решетки, тускло лампа. И так — месяцы и даже годы. Если вы только попали в эту систему, шок наступает уже в первые несколько часов. Все молчат. Кто-то читает, кто-то сидит на своей нар, просто опустив лицо в ладони. Некоторые едва слышно шепчет молитву. Все разговоры уже перебалакани, вы знаете судьбу каждого сокамерника до мелочей. Дверь не откроется, сейчас уже ничего не случится. Даже если вы просто «сидите» без тех «аттракционов», которые любили устраивать в «Изоляции», вам еще предстоит выдержать себя. Вытерпеть человеческие взгляды, в которых вы отбиваетесь, как в зеркале, когда по одному лишь таком взоров становится понятно, что человек заснул с мыслью о сыне, которого не видела уже больше года, — и проснулась с теми же мыслями, в той же камере, с теми, на кого не хочется и смотреть. Как бы вы питались, каким бы занимались спортом, как старались думать о позитивном — сама система часами сжирает вас изнутри. Вы теряете вес, лицо делается серое и упавшее, вы все меньше едите и говорите — голое существование, только вы и он.

Многие из заключенных меряет свою жизнь только прошлым — в настоящем их будто не существует, а о будущем вообще не приходится говорить. Интересно, что эта деталь ощущалась и в языке, особенно бросалась в глаза, если сравнить тех, кто «сидел» уже год, и тех, кто был в «Изоляции» одну-две недели. Языковые конструкции первых были полны прошедшим временем. Такой человек «знала», «любила», «умела», даже когда речь шла о еще не завершен процесс — например, о кулинарном вкус или любимое блюдо. Человек был жив, но теперь она «любила крабовый салат», а не еще «любит». От языка этих людей буквально веяло прошлым, так как в настоящем они способны были только вспоминать. Зато недавние обитатели «Изоляция» до сих пор строили планы и занимались коммунальными долгами.

Время ожесточает. А в таком месте, как «Изоляция», ожесточает вдвойне. От какого-то момента я стал смотреть на вошедших через фильтр цинизма и апатии чувств, особенно когда речь шла о людях максимально далеких от криминала или этой войны и которые пытались даже начать разговор с обращения «вы» (здесь такое не заведено). Я смотрел на их чистую одежду, свежую стрижку, отсутствие страха в глазах — и думал, что через несколько дней от этого не останется и следа. За несколько дней они столкнутся с таким, о котором даже подумать не могли, что оно возможно в центре Донецка. Их превратят в кусок неживого мяса на организм, позвоночник которого выворачивает наизнанку под действием тока. Организм, которому остается только умолять, чтобы его жену или дочь не «пустили по кругу», — а в последнее время такое обещали каждому, кто проходил донецкий подвал. И вот от «вы» ничего не осталось. Вот он часами смотрит в пол и молчит. Вскоре, когда подпишете нужный текст, то, что от вас остается, получает лапшу и пару носков — разворована «передачка» из дома с непременным сопровождением от «оперов»: «Вот видишь ты к нам по-человечески — и мы с тобой так же ». И так — месяц в месяц, годы. Если на этом замкнуться — просто сходишь с ума. Именно поэтому так важно конвертировать время — в шаги к нарам, чтения книг или спорт. Конечно же, бывают разные обстоятельства, но даже в «одиночке» подвала я бегал по двадцать минут каждый день — в месте, где кроме плесени и сырости не было вообще ничего.

Впрочем, понимание этого не всегда гарантирует результат. Кроме привычных депрессий, которые испытывала большинство заключенных «Изоляция», несколько раз в месяц я очень паниковал, когда подумал о времени, которое могу здесь сбыть. Эти мысли привели к тому, что посреди ночи мне вдруг не хватило в камере воздуха, поэтому пришлось сделать вид, будто мне нужно в туалет, расположенного у едва приоткрытого окна. Я жадно глотал небольшие струи ночного ветра, хотя и знал, что воздух меньше не стало и проблема только в моей голове.

Но в течении времени и его восприятии есть еще одна важная особенность. Несмотря на четкость санкции статьи «шпионаж», политический заключенный вынужден существовать между «обмен послезавтра» и «еще целый год». Конечно, это утрированно, но преломления времени меняет и всю психологию. Так, если уголовный преступник знает свой срок, а следовательно — и точку приложения воли, то «политический» живет в вязкой рутине лет и часов. Прибегая к известной шкалы принятия неизбежного, можно сказать, что такой человек никогда не достигает смирения, а находится в стадии торга, иногда переходящий в депрессию. И действительно, даже после двух вынесенных мне приговоров — 15 лет каждый — разве можно принять 30 лет заключения как неизбежность? Особенно если вы живете только мыслью о том, что однажды произойдет обмен? Вот почему неизвестность превращает день в месяц, а иногда месяц (скажем, перед Новым годом) ускоряет, как день. Такийстан хорошо охарактеризовал мой сокамерник, сравнив его с морковкой у лица клоуна, которая удаляется от него каждый раз, как он делает шаг вперед.

Видавництво Старого Лева

Теги
Показать больше

Похожие статьи

Добавить комментарий

Кнопка «Наверх»
Закрыть