Культура

Просто слушай: отрывок из книги Марины Гримич «Юра»

Просто слухай: уривок із книги Марини Гримич «Юра»

Предлагаем послушать отрывок из романа Марины Гримич «Юра», который является продолжением романа «Клавка».

Киев, 1968 год, конец «оттепели». Юра – студент-физик, успешный комсомольский вожак, перспективный ученый-начинающий попадает в тиски непростых обстоятельствах и в ад собственных сомнений: ему нужно сделать моральный выбор, а он чувствует, что не готов к этому. Ведь его жизнь является своеобразным буфером между двумя мирами — с одной стороны, миром «золотой молодежи», детей секретарей ЦК КПУ, ЦК ЛКСМУ, КГБ, а с другой — миром его мамы Клавка, которая является одной из тех безымянных и негероїчних представителей украинской интеллигенции, которые держат на своих плечах могучий тыл для шестидесятничества.

ПРОСТО СЛУШАЙ:

ПРОСТО ЧИТАЙ:

Юра впервые увидел Риту в университетской библиотеке где-то на второй неделе студенческой жизни. Это был большой читальный зал, поэтому там мог оказаться любой, то есть студент любого факультета и любого курса. Заметив, как она испуганно оглядывается вокруг, ища себе свободного места и прижимая потрепанные томики до малиново-сизого платьица, он узнал в ней такого самого первачка, как и он сам, потому что второкурсники и третьекурсники вели себя уже гораздо увереннее, а четверокурсники могли и вообще не ходить в библиотеку. Рядом с Юрой за столом пыхтел над конспектом Гарик Мороз, а Рита, что нашла место за два стола впереди, совалась на стуле.

Судя по ее растерянных роззирань вокруг и рассматривания библиотечной потолки, особых успехов в конспектировании она сегодня не достигла. Юра выследил, когда она будет выходить из читального зала, чтобы разыграть маленькую сценку: столкнуться с ней, — точь-в-точь, как показывают в фильмах, — так, чтобы ее книги попадали. Тогда они вместе начнут их собирать и при этом случайно прикоснутся друг к другу. Однако в реальности произошло совсем не так, как в кино. Рита книг из рук не выпустила, зато рассердилась, схватившись за локоть, куда он случайно ее ударил. Вблизи она была иной, чем издали, — бросалась в глаза южная смуглость и пушок над губой, точь-в-точь как в лермонтовской княжны Мэри.

У него аж холодок по коже прошел, когда он понял, что не на шутку разозлил ее. Сперва он даже побоялся знакомиться, но все-таки пробормотал: — Извини, я нечаянно. — Нечаянно? — возмутилась она. Кажется, она готова была его разорвать. Погладжувала ушибленный локоть, но вдруг, прищурив глаза, как будто пытаясь вспомнить, где его видела, смягчилась: — Ты с какого факультета? — С физической. — А-а-а, — разочарованно пробормотала она. — А с какого курса? — Первого. — Все ясно. А он? — показала она на Гарика, что терпеливо ждал Юру, подпирая стенку. — С философского. — Тоже первый курс? — Ну. — Это хорошо. — И уже к Морозу: — Ну-ка, покажи свой конспект! Гарик, как будто не удивившись, послушно протянул толстую тетрадь в красной дерматиновій обложке. Рита (тогда Юра еще не знал, как ее зовут) полистала тетрадь, где аккуратным почерком, с красными и зелеными вставками, подчеркиваниями прямой и волнистой линиями, с пометками на полях, было изложено коротко и ясно курс партии, — и удовлетворенно кивнула: — То, что надо… Философы умеют конспектировать… А как тебя зовут? Гарик удивленно посмотрел на Юру, словно спрашивая разрешения ответить. — Ну, Гарик, — промямлил. — Привет, «Ну, Гарик»! А я — «Ну, Рита»! Хочешь, покажу, где здесь недалеко лучшая кофе с коньячком? Юра похолодел. Он не рассчитывал на такой емансипаційний натиск. Они с Гариком были домашними детьми, а такие вещи, как «кафе», «ресторан», — если без родителей, пугали их. И если бы не Ритина фраза «мы с папой часто там ошивалися, дожидаясь маму с университета, когда она училась на вечернем», то неизвестно, начался бы у них роман вообще. «С папой» — это другое дело. Вполне безопасная ситуация.

И кафешка находилась на Красноармейской, почти на площади Толстого. Они заказали себе кофе, правда, без коньячка, и попивали ее в подворотне возле кафе. И пока ребята — как будто выросли не на Печерске, а в каком-то забитом селе, — прислушивались к своим ощущениям от этой странной, недомашньої кофе, — Рита изучала Гариков конспект. — Я с тобой дружу! — сказала она ему, и тот, моргнув пушистыми ресницами, послушно кивнул в знак согласия. Так и началась у них эта «конспектна» дружба: Рита, Гарик и он, Юра. Через полгода на Гарикові конспекты стал претендовать еще и Андрей: в первые полгода обучения в университете его мама с самыми прекрасными намерениями организовал, чтобы ему приносили «первоисточника» домой.

Но он, попробовав тяжелый хлеб конспектувальника, сказал, что слишком тощий зад для этого, поэтому присосался к Морозу. Рита сначала сердилась: это же она придумала схему! Но конкурировать с Андреем — Гариковим другом детства — было трудно, поэтому она отступила, настояв на том, чтобы «все было по-честному», то есть чтобы у нее всегда было время «перекатати» конспект.

С тех пор прошло полтора года, и вот теперь Рита — полноправный член их компании, Юрка празднует день рождения на ирпенской даче его родителей, греющейся у разложенного костра, Юре положив голову на плечо. В Ирпене тихо и уютно, шумят сосны, поздравляя друзей с получением временной свободы от университета и от мам-мам-пап-папашок. Друзья сидели вокруг костра на раскладных стульчиках, а на вынесенном из дома журнальном столике две трети блюд было уже съедено и пустые бутылки из-под лимонада, ситро, шампанского и «Бархата Украины» стояли в стороне.

Первая — ейфорійна — часть праздника закончилась, теперь было что-то вроде пересменки: Андрей бренчал на гитаре «Битлов», Гарик читал новый детектив, Рита с Юрой убирали со стола грязные тарелки и заносили на кухню в дом, Зойка часто обижала других своего Романа и время от времени лупила его по голове скрученным в трубочку журналом. Роман появился в их компании очень вовремя, когда Зоя замучила всех своим плачем на тему «Меня никто не любит! Никому я не нужна! Я — пожарная каланча!».

Ребята не знали, что с этим делать, и никто и не пытался ее успокоить. Они не были большими знатоками девичьей души и искренне удивлялись, почему она так страдает, ведь кому-кому, а ей всего среди них повезло: родители никогда не ограничивали ее свободу, она всегда делала что хотела, ей никогда не надо было виклянчувати деньги: папаша-генерал давал ей их, не считая. И вообще: на что ей — студентке консерватории, с ее лирико-колоратурным сопрано, с которым она в ближайшем будущем точно станет знаменитостью, — на что ей пенять? Но она была безутешна. Только Рита кое-как могла ее утешить, каждый раз приводя разные примеры успешных карьер «крупных» женщин. Однажды даже принесла журнал с фотографией Монсеррат Кабалье, где ту, повнощоку, с модной прической и большой родинкой возле носа, представляли как звезду мировой величины. «Ишь! Она полненькая, но покорила мир! А ты же даже не полненькая! У тебя атлетическая фигура!» И это подействовало: Зойка изменила прическу под «Монсеррат Кабалье» с зачесанными назад волосами и закрученными наружу его кончиками и некоторое время не доймала друзей своими страданиями.

Но потом все началось снова. Она рыдала: «Вы слышали, как я пою? Слышали? Я могу бесконечно держать пианиссимо в высоком регистре! Так умеют лишь единицы. И я могла бы петь Джульетту! Но я Джульетта с таким ростом? Тем более, что все наши тенора куцые, как те гномы!» Ну вот, Зойка плакала-плакала и «выплакала» себе Романа. Три месяца назад последний курс консерватории начал готовить выпускной спектакль, коллективную дипломную работу. Это была новая опера Анатолия Кос-Анатольского «Зарево». И тут неожиданно «сошла с дистанции» одна из студенток, исполнительница эпизодической роли Зоси, и преподаватели начали срочно искать лирико-колоратурное сопрано на замену. Сначала нашли девочку с третьего курса, однако она была такая маленькая и пухленькая, что после первой репетиции с ее партнером баритоном Романом, под метр девяносто ростом, пару прозвали «Штепсель и Тарапунька», и Роман уперся, что не будет петь с ней.

Профессор сердился, краснел и топал ногами, но, наверное, в душе соглашался, ибо дуэт почему-то не звучал. Вдруг кто-то из преподавателей по вокалу посоветовал послушать «девушку с веслом» Зою Боровую, и дуэт получился шикарный, а вид в вокальной пары был просто великолепен. Зойка с заплаканного девчонки за два месяца превратилась в очаровательную актрису, изрядно подивувавши этой метаморфозой ребят «блестящей четверки», которые разбирались с ней еще с пеленок. Так что на праздновании Юркового дня рождения уже присутствовали не «сердца четырех», а «сердца шіс — ти»: Юра был в паре с Ритой, Зоя — с Романом, а Гарик с Андреем были без пары: первого девушки пока что не интересовали, а второй сделал себе, как он говорил, «каникулы».

Собственно, первым свою девушку в компанию «сердец четырех» привел именно Андрей. Имя ее хорошо запомнился всем, потому что она «открыла ящик его многочисленных «любовей». Ее звали Инга. После нее «сердца четырех» стали называть Інгами всех его «барышень» — такие они были одинаковые: внешне невыразительные, с, мягко говоря, средними интеллектуальными способностями, с легкой, однако не избыточным вульгаринкою и, как говорил сам Андрей, с «пролетарским происхождением»: почему-то все они жили или на Шулявке, или на Борщаговке, или на Отрадном.

Андрей свою первую Ингу привел в их компанию после окончания восьмого класса. Был июнь, когда ученики ездили на практику в колхозы. Школе, где учились «сердца четырех», выпал какой-то большой совхоз под Киевом, который мог принять одновременно несколько учебных заведений. Детей расселили в двух больших бараках, один предназначался для мальчиков, второй для девочек. Как Андрей нашел среди этой роскоши и избытка киевских девушек именно ее, Ингу, так и осталось загадкой. Но она отличилась тем, что, впервые оказавшись в компании «сердец четырех», обыграла всех в «дурака» четыре раза из пяти и отобрала у домашних деток почти все карманные деньги, научила пить пиво из горла и скручивать язык в трубочку. В холеных цековских детей открылись глаза на то, что за пределами их двора с фонтанчиком посередине бурлит волшебный, полный неожиданностей мир. Юра, Зоя, Гарик и Андрей собирались компанией преимущественно на квартире у Бакланових, где часто никого не бывало дома. «Инг» друзья проводили осторожно, соблюдая конспирацию, ведь во дворе всегда кто-то из соседей стоял на страже общественного порядка — то номенклатурные мамочки с детьми, то бабки-«контррозвідниці», то «нянечки с партийным билетом в кармане».

«Инги» научили цековских «козырных» курить «Приму», пить напитки гораздо крепче пива, плевать на расстояние, материться (вообще Зойка от отца — генерала КГБ — слышала и не такое, но для мальчиков это была крайне полезная информация), рассказывать пошлые анекдоты. И все это впорскувало адреналин в скучную жизнь хороших деток из порядочных семей. Но подростковый этап их жизни истек. Андрею уже давно все это надоело, и теперь он утолял свою молодецкую скуку преимущественно алкоголем, слушал модные музыкальные записи, бренчал на гитаре «Битлов» и французские песенки, а также непрерывно розбалакував обо всем на свете. Вот и сейчас он взялся развлекать друзей рассказом о том, как Федченків в Москве пригласил к себе на ужин один итальянский коммунист, что приготовил для них «неаполитанскую пасту с картофелем.

— «Паста» — это в Италии так называются макароны. И представляете: нам в этом італьяшки подают макароны с картошкой! Отец даже возмутился, расценив это как проявление неуважения. И, если бы не мама, он бы оттуда смотался посреди ужина. Но когда мы все попробовали то блюдо, то чуть язык не проглотили! Мама назвала это шутку «Ленивые вареники с картошкой». А знаете почему? Потому что когда мы приехали в отцовских друзей, также в Москву. Я был тогда маленьким, а отец еще не работал в ЦК.

И вот те друзья говорят: «Варєнікі с вішнямі будітє?» Мы: вареники с вишнями? Зимой? «Ка — нєшно, будім!» — «Только у нас оные лінівиє!» — «Какие — какие?» — «Ну, лінівиє!» — Ленивые так ленивые! подумала — ли мы. С сыром можно, почему нельзя с вишнями? Сидим за столом, ждем, и тут они в большую миску на столе высыпают из дуршлага макароны, а на них — бух! — литровую банку вишневого варенья. Мы такие: а что это такое? А они нам: «Как что? Варєнікі с вішнямі! Только лінівиє!».

Подобными россказнями Андрей развлекал друзей целый день, и Юра как хозяин был очень благодарен ему за это. Вообще Федченко-младший умел мастерски создавать ощущение праздника: огонь разжечь? Андрюха! Шашлычок зажарить? Андрюха! Песню забацать? Андрюха! На гитаре подобрать? Андрюха! Анекдот сплясать — опять Андрюха! Все он.

Юра вынес из дома альбом с детскими фотографиями «сердец четырех», которые мама Клавка, продумывая заранее «сценарий» для сына день рождения, приготовила, чтобы они не томились.

Новенькие в компании — Рита и Роман — с удивлением узнали, что в детстве Андрей был чурбаном, а Гарик — наоборот, «здохлятиною», как называла его бабушка, непрерывно нося в поликлинику спичечные коробочки с анализом кала на глисты.

В альбоме была целая серия фотографий «сердец четырех» в самодельных костюмах мушкетеров. Это была любимая страница их детства.

Теги
Показать больше

Похожие статьи

Кнопка «Наверх»
Закрыть