Культура

Просто слушай: Мишель Обама «Становление»

Просто слухай: Мішель Обама "Становлення"

В мемуарах Мишель Обама приглашает читателей в свой мир, рассказывая о событиях, которые ее сформировали – от детства в Чикаго до Белого дома в Вашингтоне.

Изящно, с юмором и необычайной открытостью, Мишель Обама подает нам яркую кулуарную рассказ о исторический шаг своей семьи в центр мирового внимания, а также о восемь лет жизни в Белом доме. Книга побуждает нас задуматься: кто мы и кем стремимся стать. И что в этой жизни важнейшими являются любовь, сострадание, поддержка, честность и мечты, которые ведут нас вперед.

Как известно, Мишель Обама стала одной из самых знаковых женщин нашей эпохи: как афроамериканка, которая стала первой леди Соединенных Штатов Америки. Она первая, кто создал домашний образ Белого дома, также зарекомендовала себя как влиятельную защитницу женщин и девушек в США и по всему миру. Заставила общество сосредоточиться на здоровом и активном жизни. В то же время она оставалась все годы поддержкой и вдохновением для своего мужа, и воспитала под пристальным наблюдением СМИ двух неприхотливых дочерей.

Откровенно и остроумно он описывает свои триумфы и разочарования как публичные, так и личные, рассказывает свою яркую историю, как она это пережила – своими словами, без устали бросая вызов ожиданиям, вдохновляя нас делать это именно.

ПРОСТО СЛУШАЙ:

ПРОСТО ЧИТАЙ:

В детстве мои желания были довольно простыми. Я хотела собаку. Хотела дома с лестницей на два этажа для одной семьи. Почему-то я хотела универсала с четырьмя дверями вместо б’юїка с двумя, хотя он был радостью и гордостью моего отца. Я часто говорила людям, что когда вырасту, хочу стать педиатром. Почему? Потому что мне нравилось быть рядом с маленькими детьми, а еще потому, что взрослым нравится этот ответ, и я это довольно быстро поняла. О, врач! Какой хороший выбор! В те дни я носила косички и слушалась своего старшего брата. И всегда, хоть бы что случилось, относилась ко всему как в школе. Я была амбициозная, хотя тогда еще точно не знала, что именно меня ждет. Сегодня же мне кажется, что это было самым идиотским вопросом, который только могут поставить взрослые ребенку, — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Вроде бы рост есть конец. Вроде вы в какой-то момент становитесь кем-то, и это оказывается для вас конечной точкой.

К этому времени я была юристом. Была вице-президентом в больнице и директором неприбыльной организации, которая помогала молодым людям строить карьеру. Я была чернокожей студенткой из рабочего класса в необыкновенном и преимущественно «белом» колледже. Я оказывалась единственной афро-американкой и единственной женщиной в разных ситуациях. Я была женой, уставшей молодой матерью и дочкой, которая пережила горе. И до недавнего времени я была первой леди Соединенных Штатов Америки. Это не должность и не официальная работа, но тем не менее: в ней я опиралась на платформу, которой раньше даже не могла представить. Мне бросали вызовы, меня успокаивали, поднимали и бросали вниз, порой все одновременно. Сейчас я только начинаю осознавать, что происходило в последние годы – с тех пор, как в 2006 году мой муж впервые заговорил о том, что мог бы баллотироваться на выборы президента, и до холодного зимнего утра, когда я села в лимузин с Меланией Трамп. Я составила ей компанию во время инаугурации ее мужа. Тогда мы просто ехали вместе.

Когда вы первая леди, Америка предстает перед вами со всеми своими крайностями. Я посещала мероприятия по сбору средств в частных домах, больше похожих на художественные музеи, — там даже ванны украшали драгоценностями. Я посещала семьи, потерявшие все после урагана Катрина. Те люди были в отчаянии, благодарили даже за холодильник в рабочем состоянии и кухонную плиту. Я встречала людей, которые казались мне лицемерными и неглубокими, но встречала и других – учителей и членов семей военных – и так много несокрушимых духом. Я также встречала детей, разных детей со всего мира, которые подбадривали меня и наполняли надежд. Они словно забывали про мой титул, как только мы ступали на вскопанную почву нашего сада.

С тех пор, как я невольно вступила в публичную жизнь, меня восхваляли, называли самой могущественной женщиной на планете и одновременно унижали как «злую черную женщину». Я бы хотела спросить у своих критиков, какая часть этого выражения имела для них наибольшее значение – «зла», «черная» или, может, просто «женщина»? Я улыбалась, фотографируясь с людьми, которые на общенациональных телеканалах ругали моего мужа ужасными словами, и все равно хотели бы иметь фотографию на память, чтобы повесить в рамке рядом с камином. Я слышала о причудливые сайты, на которых подвергали сомнениям любую информацию обо мне; доходило даже до такого: действительно ли я женщина? Один из действующих конгрессменов высмеял мои ягодицы. Мне было больно. Я гнівалася. И все равно пыталась шутить.

Я еще много чего не знаю об Америке, о жизни, о том, что может принести будущее. Но я знаю себя. Мой отец, Фрейзер, научил меня упорно работать, часто смеяться и держать слово. Моя мать, Мариан, показала мне, как заботиться о себе и использовать свое право голоса. Вместе, в нашем тесном жилище в Саус-Сайде, в Чикаго, они помогли мне оценить и полюбить нашу историю, мою собственную историю и величественную историю нашей страны. Даже, когда она не слишком красивая и не идеальная. Даже когда она более реальна, чем вам того хотелось. Ваша история – это то, что вы имеете, то что вы всегда будет иметь. Это то, чем мы владеем.

Я жила в Белом доме восемь лет. Там было больше лестниц, чем я могла посчитать, а еще там были лифты, боулинг и собственный флорист. Я спала в постели с итальянским бельем. Еда для нас готовили шеф-повара мирового уровня, значительно более высокой квалификации, чем персонал пятизвездочных ресторанов или отелей. Агенты секретной службы со своими наушниками, оружием и всегда нейтральным выражением лица постоянно стояли за нашими дверями, стараясь при этом не вмешиваться в частную жизнь нашей семьи. Мы, наконец, привыкли ко всему – к странной величия нашего нового дома, а также к постоянной нечутної присутствии всех остальных.

В коридорах Белого Дома двое наших девочек играли в мяч, на Южной поляне они вылезали на деревья. В Зале заседаний Барак до ночи пересматривал брифинги и черновики своих речей. Здесь же Санни, один из наших собак, иногда клал кучку на ковер. Я могла выйти на балкон Трумэна и наблюдать за туристами, которые позировали с селфі-палками и пытались сквозь металлическую ограду разглядеть что-то в Белом доме. Были дни, когда я чувствовала удушье, потому что наши окна всегда были закрыты, а я не хотела поднимать лишнего шума ради того, чтобы подышать свежим воздухом. Я любовалась белой магнолией под окнами, интересовалась ежедневными правительственными делами, восхищалась величием военных парадов. Были дни, недели и даже месяцы, когда я ненавидела политику. Но были и моменты, когда красота этой страны и ее людей восхищали меня до безумия.

Но со временем все это закончилось. Даже когда переживаете приближение этого дня, когда ваши последние недели заполнены эмоциями прощание, все равно остается ощущение неопределенности. Человек кладет руку на Библию, повторяет слова присяги. Мебель одного президента выносят, зато заносят мебель другое. Шкафы пустуют, а затем в течение нескольких следующих часов заполняются снова. Вот так все и происходит – другие люди опускают головы на новые подушки, другой темперамент, другие мечты. И когда все это заканчивается, вы в последний раз выходите через двери самого известного в мире дома, но у вас остается еще немало способов найти себя снова.

Поэтому позвольте мне начать с события, которое произошло не так давно. Я была дома, в доме из красного кирпича, к которому недавно переехала моя семья. Наш новый дом расположен за несколько километров от прежнего, на тихой соседней улице. Мы еще не до конца обустроились на новом месте. В гостиной мебель расставлена так же, как и в Белом доме. Многие вещи в доме напоминают о прошедших годах – фотографии нашей семьи в кэмп-Дэвиде, вазы ручной работы, подаренные детьми представителей коренных народов Америки, книга, подписанная Нельсоном Манделой. Но странно, что вечером никого нет дома. Барак отправился в путешествие. Саша пошла с друзьями. Малия уже работала в Нью-Йорке, подходила к концу ее годовая отпуск перед поступлением в колледж. В доме остались только мы с собаками. В пустых комнатах царила тишина, которой я не знала восемь последних лет.

Я проголодалась. Спустилась вниз с нашей спальни. За мной бежали наши собаки. В кухне открыла холодильник. Нашла хлеб, взяла два куска, положила до тостера. Из шкафа достала тарелку. Знаю, что это прозвучит странно, но просто взять тарелку из шкафа на кухне и чтобы никто не стал настаивать на помощи, до сих пор удавалось не часто. Я наблюдала за тем, как хлеб в тостере покрывается коричневой корочкой. Кажется, почувствовала, как возвращается мое прежнее жизнь. Или, возможно, начинается новое.

В конце концов приготовила не обычный тост, а сырный: положила кусочки хлеба в микроволновку, чтобы расплавить сыр чеддер. Потом вышла с тарелкой в наш задний дворик. И не должна была никого заранее предупреждать, что собираюсь выйти. Просто взяла и вышла, босая, в шортах. Зимний холод наконец отступил. Под задней стеной начал пробиваться шафран. В воздухе чувствовался запах весны. Я сидела на ступеньках веранды, наслаждалась теплом полуденного солнца, лучи падали на брусчатку мне под ноги. Издали послышался лай. Мои собаки замерли, прислушались; казались недоуменными. И тут до меня дошло: этот звук их удивил, потому что в Белом Доме у нас не было соседей и тем более – соседских собак. Все здесь было новым для них. Собаки спрыгнули на землю и принялись исследовать двор по периметру, а я тем временем в тишине ела свои тосты. Тишина в лучшем смысле этого слова. Я не думала о группе охранников с оружием, которые сидят менее чем за сто метров на специально оборудованном пункте охраны. Не думала о том, что не могу выйти на улицу без охраны. Не думала ни о новом, ни о бывшего президента.

Зато, я думала, что за несколько минут вернусь в дом, помою тарелку в раковине, поднимусь наверх, залезу в кровать. Возможно, открою окно, или вдохнуть весеннего воздуха – как же это будет прекрасно. Я также думала и о том, что тишина наконец подарила мне настоящую возможность задуматься. Когда я была первой леди, к концу недели уже не могла вспомнить как он начинался. Но время теперь ощущалось иначе. Мои девушки, которые пришли к Белому Дому со своими куклами, одеялами и плюшевым тигром по имени Тайгер, теперь стали юными женщинами с планами на будущее и собственным правом голоса. Мой муж после Белого дома также откорректировал свою жизнь. Он тоже пытался перевести дыхание. И я в этом новом месте тоже имею много чего сказать.

Часть.

Мое становление

Почти все мое детство прошло под музыку. И это была не слишком хорошая музыка, минимум в неумелом исполнении. Я слышала ее в своей спальне – ученическое бренчанье на пианино с нижнего этажа. Моя двоюродная бабушка Робби давала уроки музыки. Наша семья жила в Чикаго, в Саут-Шор, в маленьком кирпичном коттедже, который принадлежал им с мужем. Его звали Терри. Мои родители арендовали второй этаж,а Робби с Терррі жили на первом. Робби приходилась тетей моей матери, поэтому можно сказать, что хорошо относилась к ней, но я Робби опасалась. С виду она казалась весьма сдержанной, слишком серьезной. Руководила хором в местной церкви, а еще была учителем игры на фортепиано в нашем сообществе. Носила туфли на невысоком каблуке, а на шее у нее висели на цепочке очки для чтения. На лице этой женщины часто модная было заметить лукавую улыбку, однако в отличие от моей матери, она не имела склонности к шуткам.

«Спокойной ночи» — могла воскликнуть она среди белого дня. Такой смысл обычно вкладывают в реплики вроде: «О, ради Бога!». Но такими были стандарты общения Робби.

Итак, звуки неумелой игры на пианино стали саундтреком к нашей жизни. Бренчанье мы слуали от обеда и до вечера. Иногда приходили женщины из хора, упражняться в церковном пении,который внушал нам благочестия даже сквозь стены. У Робби было правило: дети, которые брали уроки, имели каждый раз разучивать определенную композицию. Я из своей комнаты слышала, как они, навпевнено повторяя по много раз ноту за нотой, пытались добиться от учительницы разрешения на повышение он «Hot Cross Buns» до «Колыбельной» Брамса. Музыка не раздражала меня, но ее было много. Она кралась к нам по лестнице с этажа Робби. В летнее время звуки, что доносились из открытых окон, аккомпанировали моим мыслям, когда я играла с Барби или строила из конструктора кукольное королевство. Отдохнуть от музыки я могла только когда отец возвращался с ночной смены на городской водоочистительной станции и включал телевизор, чтобы посмотреть игру Чикаго Кабз. Эти звуки полностью перекрывали бренчанье пианино.

То был конец 1960-х годов. Кабз не считались неудачниками, однако и выдающейся командой их тоже вряд ли можно было назвать. Отец сидел в кресле, а я у него на коленях слушала про серию поражений Кабз конце сезона или о том, почему Билли Вільямз, который живет за углом, на Констанс Авеню, так вкусно замахивается левой. Но если отвлечься от стадионов, Америка стояла на пороге серьезных и непредсказуемых изменений. Кеннеди убили. Убили и Мартина Лютера Кинга-младшего, когда он стоял на балконе в Мемфисе, выступая перед митингующими. Те митинги ходили страной, достигли и Чикаго. В 1968 году Национальный съезд Демократов обернулся кризисными событиями, ведь полиция применила к протестующим против войны во Вьетнаме дубинки и слезоточивый газ. Это произошло в Грант-парке, за четырнадцать километров от нашего дома. Тем временем семьи белых переезжали в пригород – в поисках пространства, лучших школ и, пожалуй, и более широкого общества людей своей расы.

Однако меня все это никак не касалось. Я была еще ребенком, играла с Бабе и кубиками. У меня были родители и старший брат, и когда мы спали, его голова лежала на подушке в метре от моей. Семья была моим миром, центром всех вещей и событий. Мама с детства научила меня читать, водила к общественной библиотеки, сидела рядом, когда я произносила слова, прочитанные на страницах. Отец каждый день уходил на работу в синей униформе муниципального рабочего, а вечером демонстрировал нам свою любовь к искусству и особенно к джазовой музыке Еще мальчиком он брал уроки в Художественном институте Чикаго, а в школе занимался рисованием и лепкой. А еще в ученические лета был хорошим пловцом и боксером. В подростковом возрасте прихотився к «телевизионных» видов спорта – от профессионального гольфа в НХЛ. Ему нравилось наблюдать за тем, как сильные люди добиваются успеха. Когда мой брат Крейг заинтересовался баскетболом, отец клал монеты на раму дверей в нашей кухне, мотивируя его допрыгнуть до них.

Все, что имело значение, находилось в радиусе пяти кварталов: мои бабушка с дедушкой, двоюродные братья и сестры, церковь за углом, к которой мы изредка ходили в воскресную школу, заправочная станция, куда меня мама время от времени посылала сигареты Newport, магазинчик, в котором продавались вино и хлеб Wonder, конфеты пенни и галлоны молока. Жаркими летними вечерами мы с Крейгом засыпали под шум игр взрослой лиги по софтболу, которая проводилась в соседнем общественном парке. Днем мы там играли в джунглях детской площадки, играли в салочки с другими детьми.

Между мною и Крейгом разница почти два года. Ему от отца достался мягкий взгляд и оптимизм, а от матери – непримиримость. Мы с ним всегда были близки, отчасти благодаря его непостижимой, непоколебимой преданности. Казалось, именно так он относился к своей младшей сестре от ее рождения. Сохранилась ранняя, еще черно-белая фотография, где мы вчетвером сидим на диване, мама улыбается, я у нее на руках, а отец с серьезным видом гордо держит у себя на коленях Крейга.

Мы принаряженные, чтобы идти в церковь или, возможно, на чью-то свадьбу. Мне где-то около восьми месяцев, я в тщательно выглаженном белом платьице, на пухкенькому лице выражение настоящей шалуньи. Кажется, что вот-вот выскользну из маминых рук, а в камеру смотрю так, будто собираюсь броситься и съесть ее. Рядом со мной сидит маленький джентльмен Крейг, в пиджачке, с галстуком-бабочкой и тоже с серьезным лицом. Ему тогда исполнилось лишь два года, но уже в то время он был воплощением братской заботы и ответственности – держал меня за руку, будто пытался от чего-то защитить, обхватив мое пухленьке запястья.

На время снимка, мы жили в противоположном конце коридора от помещения отцовских папы и мамы, в Церкви Гарденс. То был современный многоквартирный дом, построенный по проекту доступного жилья на Саус-Сайд. Его построили в 1950-е и запланировали как жилищный кооператив за послевоенные проблемы с жильем для рабочих чернокожих семей. Впоследствии, под давлением нищеты и через разгул бандитизма это место превратилось в одно и самых безопасных. И еще задолго до этого, когда я была совсем маленькой, мои родители, знакомые еще с подросткового возраста и женаты чуть за двадцать, приняли предложение переехать за несколько километров на юг, до хорошего района, где жили Робби с Терри.

Две семьи жили под одним не слишком большим крышей, на Евклид-Авеню. Учитывая план помещения, второй этаж был скорее пристройкой, предназначенной для одного или двух человек, но там сумели поместиться и мы вчетвером. Мои родители спали в отдельной комнате, а мы с Крейгом делили между собой значительно больше помещение, на мой взгляд, запланированное как гостиная. Впоследствии, когда мы подросли, дедушка – Пурнелл Шиде, мамин отец, заядлый и исправительный плотник, достал несколько дешевых деревянных панелей и построил временную перегородку, чтобы разделить комнату на две отдельные секции. На входе к каждой установил раздвижные двери и оставил перед секциями общее пространство для игр, где мы хранили наши игрушки и книжки.

Я любила свою комнату. Она была достаточно большой, чтобы там поместились двуспальная кровать и небольшой стол. Я держала всех своих плюшевых зверушек на кровати, каждую ночь обкладывалась ими, и это было определенным ритуалом для достижения комфорта. С противоположной стороны стены жил Крейг, его комната будто отражала мою, а кровать стояла под перегородкой, параллельно моей. Эта перегородка была такая тоненькая, что мы могли спокойно переговариваться, лежа в постели. Время от времени забавлялись, перекидывая смятые в шарик носки через перегородку; между ней и потолком осталась щель шириной сантиметров 25.

Теги
Показать больше

Похожие статьи

Кнопка «Наверх»
Закрыть